Русские файлы: RPG
Pirates of the Caribbean
Вы вошли как Беглый пират, Группа "Беглые пираты"

Личные сообщения()
Главная | Регистрация | Вход

Новые сообщения Участники Правила форума Поиск RSS

ВНИМАНИЕ ! Создавая новые темы, первый пост оставляйте не информативным !
Это ОЧЕНЬ важно при перемодерировании !


Уважаемые новобранцы!
Идет набор персонажей канона. Желающие могут обратиться в тему "Список свободных ролей"



ВНИМАНИЕ!
Структура форума была изменена - теперь вновь она построена на локациях


  • Страница 1 из 1
  • 1
Пираты Карибского Моря (ролевая) » Творчество в фэндоме » Айзик Бромберг » Посиди и подумай-3 (Продолжение)
Посиди и подумай-3
Айзик_БромбергДата: Вторник, 08.01.2008, 18:53 | Сообщение # 1
Наипочетнейший флудер; Судовой врач
Группа: Игрок
Сообщений: 658
Репутация: 12
Статус: Где-то там

Награды
Глава шестнадцатая. Мешок с финиками.

Когда я встретил эту женщину второй раз в жизни, это чуть не стоило мне сердечного приступа. А ведь первая встреча, случившаяся примерно тремя месяцами ранее, оказалась куда как неплоха...
... Дни проходили за днями, не принося ничего нового. Я не сомневался, что мой надзиратель навеки вычеркнул меня из памяти, и теперь я был для него всего лишь одним из многих существ, которым он дважды в день разносил еду, заставлял убирать камеру или изредка использовал для хозяйственных нужд. Такие люди, как Деметриос, ничего не делают наполовину - они этого просто не умеют. Оставалось только смириться.
Я понимал, что теперь никто меня не защитит, если лотерея тюремной жизни выбросит на поверхность мой номер, но пока меня не трогали. Как ни странно, это мало заботило - я опять погрузился в апатию. Как теперь стало ясно, наши лаконичные беседы, иногда скрашивавшие мое одиночество, были мне дороже, чем относительная безопасность, даруемая его покровительством. Так прошло довольно много времени - я почти не следил за его ходом. Видимо, я превратился в опытного заключенного, который отличается от новичка тем, что никуда не торопится, ибо знает, что торопиться ему некуда.
Вдруг в один особенно знойный день, когда солнце безжалостно било прямо в окно, а стены раскалились, явился незнакомый пожилой турок. Я сидел прямо на полу, полуголый и мокрый от пота, и слизывал с губ соленые капли. Его появление, несомненно, спасло меня от теплового удара, и я с радостью отправился с надзирателем во внутренний двор, перебирать припасы в кладовой. Я даже не особенно рассчитывал чем-нибудь поживиться - в такую жару мне обычно не лезло в горло ничего, кроме воды.
Кладовая встретила нас духотой и вонью гниющих плодов, но по крайней мере здесь было чем дышать. Мы вытащили из стопки несколько старых камышовых корзин и принялись за дело. Требовалось отделить, так сказать, зерна от плевел, то есть совсем испорченные финики и инжир от еще пригодных к еде.
Старика звали Азизом. Он выглядел неуверенно - явно еще не осмотрелся в этих стенах и даже не научился рявкать на заключенных, но я уже знал, что это вопрос недели. За время отсидки перед моими глазами прошло несколько таких новичков, и все освоили новую роль на удивление быстро. Вот к понижению привыкать больнее... Но я отвлекся.
Я все ждал, когда он сообразит, что работа наравне со мной ниже его ранга, и ждать пришлось недолго. Сам я ничего говорить не спешил, потому что уже не был тем нетерпеливым дурачком, которым попал сюда около года назад. Задавать вопросы и вообще заговаривать первым - прерогатива начальства, этому меня тут научили быстро.
Итак, скоро Азиз вспомнил, что он теперь важная персона. Сделав вид, что просто показывал мне, как нужно работать, он отряхнул руки и с достоинством удалился, дав мне прощальное наставление и ткнув для порядка кулаком между лопаток. Я остался один.
Первым делом, разумеется, я сделал то, что делает любой раб по уходе хозяина : повалился на мешки и отдыхал минут десять. Потом, решив чересчур не наглеть, встал и хорошенько огляделся. Раз уж выпал такой случай, глупо им не воспользоваться. Уготованное мне судьбой развлечение было не бог весть каким заманчивым, но учитывая, что я уже месяц не покидал камеру...
Гнилые и полугнилые плоды, рассортированные мной по корзинам, не особенно привлекали. Я быстро исследовал кладовую вдоль и поперек. Она оказалась очень большой, что неудивительно при таком крупном хозяйстве. Пахнущая плесенью задняя стена терялась в темноте, а ближе ко входу рядами громоздились корзины, мешки и ящики. Все они были запечатаны. Так, здесь мне определенно делать нечего...
А вот развязанный и наполовину пустой мешок с отличными сушеными финиками казался вполне достойным внимания. Он лежал в глубине помещения, в тени, и даже войди сюда кто-нибудь, он не сразу меня увидит...
Я и не подозревал, насколько окажусь прав. Не успел я запустить руку в мешок, как в дверях показалась расплывчатая от слепящего солнца фигура.
Женская.
- Рыжий! Эй, где ты? - окликнули меня почему-то вполголоса.
Я перестал дышать. Пальцы судорожно сжались, раздавливая в кулаке краденое казенное имущество. Сперва мне и в голову не пришло, для чего я мог ей понадобиться. По здравом размышлении, вряд ли она подкарауливала меня здесь для того, чтобы накрыть с поличным и тем заслужить одобрение начальства...
Тут, видимо что-то разглядев, она размеренным шагом (мелькнуло в памяти что-то похожее, пропало), направилась прямо ко мне, хотя после ослепительного дневного света никак не могла меня видеть. Подошла вплотную, засмеялась. Обнажились красивые ровные зубы. Крепкая, широкобедрая, с неожиданно тонким станом - классическая левантийская матрона. Отличная мать. Заботливая, но не слишком верная жена. Начинающая увядать от жестокого солнца и тяжкой работы, но еще достаточно свежая и полная сил. Осенний плод, который всегда слаще раннего. Запах разгоряченного тела, перца и оливкового масла...
Так и не разжав кулак, я протянул руку и осторожно обнял ее за шею - изящную, гибкую, увешанную бусами... Но тут ей явно надоело ждать, и в следующую секунду мой рот оказался залеплен ее крепким поцелуем, я захлебнулся и, увлекаемый ею, рухнул вниз, прямо на развязанный мешок с финиками...
Задыхаясь, умирая, воскресая заново, я скатился на холодный каменный пол, крепко стукнулся затылком, но даже не почувствовал боли. Как давно я не испытывал этого парения - когда ничего больше не нужно и ничто больше не страшно. Я поднял на нее еще замутненный, безумный взгляд. Глаза у нее оказались карие. Она смеялась, откинув голову на россыпь сушеных плодов. Взяла два, один сунула в рот, другой протянула мне.
Я не отказался.
... И вот теперь она чинно прогуливалась по двору, в десяти шагах от того места, где мы с ней когда-то совершили вопиющее нарушение тюремного распорядка. Я стоял как громом пораженный, со стопкой пустых мешков подмышкой, тупо разглядывая ее сильно округлившуюся талию. Она безмятежно улыбалась и, кажется, вообще меня не заметила. Чего никак нельзя было сказать о мужчине, бережно поддерживающем ее под локоть.
Взглянув мне в глаза, он хмыкнул, без особенной враждебности, однако давая понять, что ничего не забыл. На сей раз он не стал искушать судьбу, а молча развернулся и ушел, увлекая свою драгоценную спутницу.
Я вернул Деметриосу долг.

Глава семнадцатая. Суд человеческий.

Должно быть, со стороны все выглядело очень глупо. Когда совсем рядом с домом меня остановили два городских стража и спросили имя, я не заподозрил ничего и ответил. Тут моя жизнь кончилась, и начался кошмарный сон.
Меня крепко взяли под руки и куда-то повели, молча. Стараясь не терять достоинства, я спросил, в чем дело. Они не ответили. Я повторил громче, потом закричал :
- Что происходит? Я только что от равви Гура, я обещал ему...
Они переглянулись и засмеялись, вполне добродушно. И тут до меня наконец дошло, что кричу я на ладино, языке испанских евреев. Они ничего не поняли. Впрочем, повторив вопрос по-турецки, я все равно не добился ответа. Что же делать, как проснуться... Ведь я же шел домой, в это время Дина уже должна была меня встречать, без меня никто не сядет за стол... С самого рождения и до сих пор я пребывал под мягкой властью семьи, общины и традиции. Эта власть была своей. Она могла наложить взыскание, но не причинить настоящий вред. Не бросить в тюрьму. Не лишить жизни.
Теперь я находился во власти Оттоманской империи.
Через три дня мне дали свидание с отцом. Видно, дело не обошлось без взятки. Продажного охранника не смутило даже предъявленное мне обвинение в безбожии. Куда катится этот мир...
Отец был на удивление спокоен - видимо, уже давно чего-то ожидал и теперь, по крайней мере, знал, как действовать. Ровным и бодрым голосом он сообщил, что дома все здоровы, Дине сказали, что мне пришлось срочно уехать по делам ешивы - кажется, она поверила. По крайней мере, продолжает кормить и внешне держится хорошо.
- А как ты? - спросил он наконец, смущенный моим молчанием.
Я задумался, честно пытаясь ответить на вопрос. Все эти три дня я со все возрастающим отчаянием внушал себе, что к этому постороннему миру не имею никакого отношения. Да, здесь грязно, темно и страшно. И единственный человек, который со мной общается, не отвечает на вопросы и не глядит в глаза. И моя одежда, лицо и руки уже стали такими же грязными, как тюфяк, на котором я сплю, и пропитались запахом отвратительной здешней пищи. Пусть. Главное - пока я не признаю, что это происходит на самом деле, все еще можно переиграть. Дурные сны иногда затягиваются. Но если я дам себя убедить - все будет кончено. В общем-то, я стоял на пороге безумия. И мне было уютно, скучновато, но почти безопасно. Почти.
- Я в порядке, отец, - честно ответил я, - ничего страшного.
Он переменился в лице. На несколько секунд он стал тем, кем и был: измученным стариком, чья главная опора в жизни рухнула. Но он тут же взял себя в руки, и больше такого лица я у него не видел. Одних несчастья ломают, в других открывают не востребованный доселе источник мужества.
- Не бойся, сын, - сказал он мягко, - твои родные ждут тебя. Община сделает все возможное. Не бойся.
- Я и не боюсь, отец, - ответил я, чуть улыбнувшись, давая понять, что вижу его игру. Вернее, участие в общей игре под названием "это произошло на самом деле". Мы помолчали.
- Мне нечего бояться, - добавил я почти с вызовом, несколько задетый тем, что он не ответил.
- Скажи, Айзик, - заговорил он снова, я и вздрогнул (он очень редко называл меня по имени), - есть суд человеческий и суд высший. Чей приговор для тебя важнее?
- Люди пристрастны, - пожал я плечами, - а почему ты спрашиваешь?
- Потому что люди, скорее всего, сочтут тебя виновным. Но если ты чист перед другим судьей, тебя не сломит ничто.
- Как того сожженного в Мадриде? - не выдержал я. Я уже был готов к тому, что он закричит и укажет мне на мое место в мире, не дающее права голоса. Но он только поднял на меня глаза и беспомощно улыбнулся:
- Я не знаю, что тебе ответить. Я тоже не могу понять этого.
- Ты? Ты не знаешь? - поразился я.
- Нет, - покачал он головой,- я многого не знаю и многого не могу объяснить. Я только человек.
- А есть ли тот, кто все знает и может все? - спросил я в упор, - или он тоже не всесилен?
- И на этот вопрос я не могу ответить, сын, - сказал он, - я знаю только одно: я люблю тебя. И пока это в моих силах, я тебя не покину.
- Ты говоришь не только о себе, - прошептал я.
- Ты всегда был умным мальчиком, - улыбнулся он, - И знаешь ли, вот что еще мне приходит в голову : а если этот паренек из Мадрида так поступил вовсе не ради того, о ком ты думаешь?
- А зачем же тогда? - спросил я, совершенно ошарашенный. Услышать такое от отца я и вправду мог только в безумном сне. И его следующие слова полностью подтвердили это.
- Видишь ли, Исаак, - медленно и задумчиво, словно пробуя слова на вкус, произнес мой отец, - а что если он сделал это для себя самого?

Глава весемнадцатая. Один-ноль не в мою пользу.

... Я ожидал чего-то страшного, в памяти наперебой толклись жуткие сцены из прочитанных в детстве готических романов, всякие подвалы, факелы, прикованные скелеты и прочая глупость. И оказавшись в аккуратной, светлой и чистой каюте, обставленной под кабинет, с массивным письменным столом, креслами, зажженным камином и картой во всю стену, я не сразу понял, что достиг цели. Меня оставили одного. Я осторожно огляделся. Здесь было очень мило, обстановка располагала к размеренной работе и неторопливой беседе. Да и весь "Сансет", если уж честно, производил внешне куда более благоприятное впечатление, чем "Жемчужина" с ее латаными парусами, потрепанным общим видом и разномастным экипажем. Я приблизился к столу - светлое дерево, точеные бортики, бесцветный лак... Аккуратно разложенные письменные принадлежности, ровная стопка гербовой бумаги. Столбик книг. Почти как в отцовском кабинете. Я не удержался и взял верхний томик, это был "Симплициссимус", с картинками, полгода держал такой же под подушкой... За спиной скрипнула дверь.
От неожиданности я выронил книгу. Стремительно нагнулся, сцапал, положил на стол, чувствуя себя неловко. Наконец поднял глаза на вошедшего. И сразу остро ощутил неуместность своего присутствия в этой каюте. Босой, грязный, в задубевшей от пота рубахе, я стоял и смотрел на хозяина кабинета.
Среднего роста; аккуратно, но неброско одетый, подтянутый; напудренный парик открывает высокий лоб, взгляд прямой и почти дружелюбный...
- Мистер Бромберг?
Именно так, с вопросительной интонацией, чтобы, по правилам хорошего тона, не смущать собеседника.
- Что? Да... - я машинально склонил голову. Что это за человек, я же его не знаю, я веду себя не так... А как надо?
- Присаживайтесь.
Не без колебаний я решился осквернить кресло на львиных лапах своей сомнительной персоной. Он сел напротив. Но чудеса все не заканчивались.
- Чашку чаю? Сейчас как раз без четверти пять. Составите мне компанию?
- Да, - решительно ответил я, поневоле стараясь держаться как учили. Этот человек не навязывал светского тона, но вести себя рядом с ним по-другому было решительно невозможно. Хотелось поддержать разговор, начатый столь непринужденно, - дабы не ударить в грязь лицом.
- Позвольте представиться, лорд Беккет, - чуть кивнул мой визави, пока лакей бесшумно расставлял приборы. Несмотря на качку, ни одна ложечка не съезжала с подноса, снабженного специальными углублениями. Я невольно вспомнил первый разговор с Джеком - и пролитый на колени глинтвейн.
- Айзик Бромберг, к вашим услу... что? Это вы передали то "устное послание"? Какого черта?
Он с улыбкой следил за моим растущим раздражением. Видимо, все шло по сценарию.
- Это я ему дружок, да? Должен вас разочаровать - мужчины его не интересуют.
- Уймитесь, Бромберг. Я хорошо осведомлен о его привычках. В том числе и об этой маленькой стерве - Варлок...
- Его частная жизнь вас не касается... и почему "стерве"? Мисс Варлок - самая достойная и добрая женщина, которую я видел!
- Взгляните на мой нос, Бромберг.
Я осекся, ошарашенно уставившись туда, куда велели. Определенно некоторый крен влево просматривался... О боже...
- Не может быть... - прошептал я, уже понимая, что может.
- Но это еще не все, милейший. Ведь даже Варлок он не позволил бы того, что позволил вам...
- На "Эль Амистад?" Откуда вы знаете?
- Войдите, Эрнандес.
... Явление третье, так сказать. Те же и новое лицо. Надо отдать ему должное - он смотрел на меня без всякой неприязни. Был прилично одет, выбрит и держался с достоинством.
- Мы подобрали его в открытом море, - доброжелательно пояснил Беккет, опережая мои расспросы, - ему удалось спустить шлюпку, когда ваши соратники, как им и положено, перепились в хлам, угостив заодно и чернокожих. Действия подобных людей легко предсказуемы, и это сильно облегчает мою работу.
- Ихо де путта*, - сказал я с тоской, - Луис, кто тебя тянул за язык?
Эрнандес молчал. Видно было, что у погубившего меня человека есть совесть, и все происходящее действительно было ему неприятно.
- Лорд Беккет и его люди спасли мне жизнь, - тихо ответил он наконец.
- Я, между прочим, тоже, - буркнул я.
Беккет с улыбкой прервал нас:
- Ну-ну, не ссорьтесь, джентльмены! Главное, что удалось установить истину. Не вникаю в подробности ваших отношений, но ради вас, Бромберг, Джек отменил уже данный им приказ, а такого за ним еще не замечали...
- Черт вас возьми, Беккет! Мы с ним даже не приятели! И если вы думаете, что он ради меня пожертвует хоть медной монеткой из своей прически, вы сильно ошибаетесь!
Я нарочно грубил, чтобы вызвать его на ответную вспышку. Но это оказалось не так-то просто. Чем громче я кричал, тем радушнее становилась его улыбка. Я начинал понимать, что в присутствии этого человека все ведут себя так, как хочет он. Против воли я был вынужден понизить голос.
- Бромберг, с фактами не поспоришь, - мягко сказал Беккет. - Любого другого на вашем месте он бы убил, а вас только велел сунуть в трюм, чтобы не раздражать команду. Поверьте мне - я знаком с Джеком не первый год. Он ничего не делает просто так.
- Прекратите, Беккет! Он хороший человек.
- Мистер Бромберг, не сочтите за труд, подойдите к камину и помешайте угли, а то огонь сейчас погаснет, - внезапно попросил мой собеседник.
- Простите, что? - опешил я.
- Помешайте угли, а после, будьте любезны, подайте мне кочергу.
Чувствуя себя преглупо, я отодвинул чайный прибор, встал и выполнил его просьбу. Кочерга была странная - тонкий железный прут с литерой на конце. Я осторожно передал его лорду.
- Как вы думаете, Бромберг, что это за буква?
- Греческая "ро", я полагаю... А зачем она?
- Нет, друг мой, это латинская "п". Именно с этой буквы начинается слово "пират".
Я начал понимать, куда он клонит, и мне стало очень неуютно. Смертельно захотелось отодвинуться. Литера была красной от каминного жара. Сам не понимаю, как мне удалось усидеть на месте.
- Вижу, вы об этом слышали,- кивнул Беккет, - это пиратское клеймо, которое ставят на лоб.
- Мне говорили, что на руку, - выдавил я, борясь с тошнотой. Я не мог оторвать глаз от кочерги.
- Вздор! - резко повысил голос Беккет, - руку слишком легко прикрыть рукавом. На лоб, друг мой, и предварительно сбривают волосы, чтобы не мешали. Человека обычно держат четверо, но иногда и этого бывает недостаточно. А трое из дюжины, как правило, умирают во время клеймения - от остановки сердца...
- Прекратите! - не выдержал я, откидываясь назад, - чего вы добиваетесь?
- Ничего, Бромберг, что вы так побледнели? Вам дурно? Не хотел вас напугать. Но согласитесь все же, что человек, отмеченный таким знаком, не может быть хорошим в глазах Бога и людей. Столь жестокая мера применяется только в крайних случаях - к убийцам, насильникам, грабителям, в число которых, кстати, входит и ваш обожаемый Джек.
- Неправда...
- Скажите, у него есть обыкновение - повязывать такую красную косынку. Низко, по самые брови...
- Это чтобы пот не заливал глаза...
- Логично... А вы когда-нибудь видели, чтобы он ее снимал?
Мне нечего было возразить. Но отступать было слишком стыдно.
- Не знаю, зачем вы это делаете, - пробормотал я, не глядя на него, - только не нужно быть особенно храбрым, чтобы угрожать этой мерзостью другому человеку. Дайте ее мне в руки - и тогда я на вас посмотрю. Вы считаете себя богом, а Джека дьяволом, и хотите, чтобы я с вами согласился. Но он все равно лучше вас, и я совершенно не уверен, что на Страшном суде у вас будет больше шансов. Зачем вам этот спектакль? До Джека вам не дотянуться, так решили отыграться на мне? А чего вы стоите без этой железки, со мной на равных? - и я заставил себя поднять глаза.
Он, прищурившись, рассматривал меня в упор, как посетитель в зверинце - редкое животное. Потом тихо засмеялся.
- Браво, мой милый. Вы превзошли все мои ожидания. У вас просто дар подставляться под неприятности. Так на равных, вы говорите? - Он задумчиво рассматривал остывающую кочергу. - А хотите, я покажу вам, как можно раздавить человека в течение двух минут и одними только словами?
Он поднялся и метким движением швырнул прут обратно в камин.
- Вы, Бромберг - младший или единственный ребенок в семье. Вся жизнь в доме крутилась вокруг вас. Вам потакали, вас избаловали, выполняли все ваши прихоти и никогда не наказывали по-настоящему. Вы так и остались на всю жизнь маменькиным сынком, не способным самостоятельно принимать решения, совершать поступки и нести за них ответственность. А без этого нет взрослого мужчины, а есть вечный ребенок, мечтающий найти покровителя и подчиняться ему. И поэтому вас восхищают такие, как Джек, имеющие смелость жить, драться за место под солнцем с мужчинами и завоевывать женщин. Кстати о женщинах. Они охотно болтают с вами по-дружески, но не торопятся подпустить вас к себе. Я угадал? Варлок - чертовски привлекательная особа, но у вас с ней совершенно братские отношения. Как видите, я осведомлен и об этом. Как и о том, что даже жену себе вы не выбрали сами, а приняли ту, что привели вам родители. Вы - пустое место, работать умеете только языком и ни на что другое не годитесь. Такие, как вы, недостойны жить на этом свете, Бромберг. Но вы же еще вдобавок возомнили себя героем. Вы говорите другим правду в глаза, какой бы горькой она ни была. Так имейте смелость сказать ее себе. Есть ли в том, что я сейчас рассказал, хоть слово лжи?
- Нет, - медленно ответил я,- все это правда.

____________________
* - содомит (англ.)
** - сукин сын (исп.)

Глава девятнадцатая. Рай, чистилище, ад.

- Деметриос, мне нужно помыться.
Этой фразой я ошарашил своего патрона рано утром, как только он вошел ко мне с миской и кружкой, - чтобы застать врасплох. Потому что потом у меня уж точно не хватило бы духа.
Он осторожно выпустил посуду из могучих пальцев, скрестил руки на груди и уставился на меня. Немного подумав, спросил :
- Ты заболел, что ли?
Это у него такая ирония. Сарказм. Комедия и трагедия. Все слова, как назло, греческие. Аристофан чертов...
- Деметриос, от меня разит за милю.
- Не положено.
- У меня сегодня свидание, - сломался я, - вечером. С женой.
- Не пущу, - сказал он решительно, - опять с тобой возиться...
- Демо! - взмолился я,- честное слово, больше не буду! Я уже поумнел! Уж лучше так, чем совсем ничего! Я ее полгода не видел!
- И не увидишь.
- Демо, неужели тебе меня не жалко?
- А чего тебя жалеть? - искренне удивился он, - живешь на всем готовом, работаешь раз в неделю по большому одолжению... кормят тебя даром...
- Хочешь на мое место? - предложил я.
Он хмыкнул.
- Свободы больно много взял... Смотри у меня!
- Спасибо, - обрадовался я, - значит, на кухне? Бочку мне только дай, побольше, а воды я натаскаю... и печь растоплю.. Хорошо?
От такой наглости у него округлились глаза. Он попытался ответить, но смог только со второй попытки:
- Ах ты ... Да я тебе...
- ... встречу с Юсуфом устрою, да? Согласен. Только дай сперва помыться. Пожалуйста.
- Тьфу!
Он плюнул и вышел. Победа была несомненной. Я в последнее время сильно поднаторел в таких словесных дуэлях. Разумеется, ни с кем другим из охраны такой номер не прошел бы. Но после рождения долгожданного наследника счастливый отец снова вернул мне (хотя и отчасти) свое расположение. Мальчика я не видел ни разу (прошлые жизненные уроки Деметриос не забывал), но судя по поведению бедного обманутого мужа, ребенок пошел в мать и выглядел именно так, как и подобает истинно греческому младенцу. А большие носы были у нас обоих...
Обычно очень чувствительный к полуденному солнцу, я на диво легко справился с приготовлениями. Четырех ведер должно было хватить. Вообще следовано бы больше, но я поленился. А печь осталась растопленной с обеда. Оно и к лучшему - хоть я и хвастался, что справлюсь сам, но как с ней обращаться, представлял себе довольно смутно. Воистину мне сегодня везло. Я окончательно в этом убедился, когда наконец запер дверь кухни, сбросил свои лохмотья и осторожно опустился по горло в горячую воду...
Клянусь, даже тогда, в кладовой, на достопамятном мешке с финиками, я не испытывал такого блаженства. Все тело просто стонало от наслаждения, чувствуя, как растворяется многомесячный слой грязи. А кусок домоделанного мыла я заранее умыкнул в прачечной. Правда, им стирали одежду, но какая, черт возьми, разница! Бочка оказалась огромной, и при моей скромной комплекции я легко смог вымыться, не задевая стенок. А под конец, пребывая на грани экстаза, даже помыл волосы.
Несколько часов до вечера прошли в напряженном ожидании. Довольно быстро оказалось, что я, самое меньшее, поступил опрометчиво. Проснувшееся тело бунтовало. Я начинал понимать, почему в тюрьме заключенным не полагается хоть самой паршивой бани. Дело, видимо, было не только в привычной грязи, в которой люди жили и на свободе. И не только в экономии. Я готов был лезть на стены, и только данное утром обещание вести себя благоразумно, да страх, что Деметриос выполнит угрозу и сорвет свидание, кое-как сдерживали меня. К семи часам я был как взведенная пружина. Взглянув на мое лицо, тюремщик только головой покачал, но все-таки посторонился в дверном проеме, пропуская меня вперед.
Дина пришла одна. Ребенок немного приболел, но очень рвался на встречу и просил передать мне привет. Говоря об этом, моя жена чуть-чуть улыбалась. Если мальчик еще помнил, что у него есть отец, это была только ее заслуга. Она выглядела немного лучше, чем в прошлый раз, в глазах появилась надежда. Я знал, что равви Гур посылал несколько прошений на мой счет. Но если и были хорошие предзнаменования, она мне ничего не сказала. Не в меру бойкому мужу полагается молчаливая жена... Господи... один ее запах, один изгиб ее бровей доводили меня до исступления. Она ощутила это тотчас, и пальцы, стиснувшие решетку, побелели. Она все понимала, но ничем не могла мне помочь. Чувствуя, что только мучает меня своим присутствием, она пристально взглянула мне в глаза, как моряк посылает сигнал на соседний корабль, не имея возможности объясниться словами. И я торопливо передал благословение сыну и привет родителям и молча смотрел, как закрылась за ней дверь.
Ночью было проще - она меня уже не видела, и я вволю поплакал, катаясь по полу и молотя в него кулаками. Потом, перед рассветом, все-таки устал и забылся недолгим, мутным сном под равнодушным взглядом ночного стража.

Глава двадцатая. Суд высший.

Я ждал.
Как известно, чем огромнее и сильнее держава, тем неповоротливее ее судопроизводство. Оттоманская империя, разумеется, не была исключением. Дни складывались в недели, а по-прежнему все было тихо. Я совершенно извелся от одиночества и безвестности. Больше свиданий не давали. Если бы я хоть знал, к чему себя готовить, наверное, было бы проще. Насколько я понял из того разговора с отцом, предъявленное мне обвинение еще ни о чем не говорило. Одно дело - подозрение в поругании веры отцов (этим занималась бы община), другое - в полном безбожии, третье - в поношении ислама, а об этом варианте мне даже думать не хотелось. Раз заработав подобное обвинение, опровергнуть его было практически невозможно. Тут уж доказывать свою невиновность мне пришлось бы таким способом, при одной мысли о котором у просвещенного выпускника Саламанки поднималась к горлу тошнота.
Единственное, чего я не мог взять в толк, - почему это вообще высшие духовные власти обратили внимание на мою скромную персону. Только много позже, накануне суда, я наконец получил ответ. Все оказалось до смешного просто. Место учителя в ешиве, как всегда казалось, полагавшееся мне по праву... Да, моя семья была не из последних в общине, но хватало и других, у которых тоже подросли сыновья и племянники... А равви Гур, как известно, вовсе не Господь Бог, на что он мне, дураку, многократно намекал, да вот беда, слушатель ему попался непонятливый. Короче, народ Израилев честно плодился и размножался, как я уже упоминал где-то выше. А произведя на свет детей, хороший еврейский отец должен обеспечить им достойное будущее, в этом для него - смысл жизни. Так было, и так будет ( смотри у Экклезиаста ).
Скоро я понял, что если не хочу здесь свихнуться, то должен что-то предпринять. Уже второй месяц, день за днем, мерил я нервными шагами свою камеру - двенадцать шагов по периметру, потом разворот и обратно. Только это и приносило облегчение. Жуткое, должно быть, я представлял зрелище - нечесаный, в грязной рубашке, уже порядком обросший, как во время траура. Как быстро, оказывается, сходит с человека налет благополучия, стоит только обстоятельствам чуть измениться! И как мало я ценил ту любовь и заботу, которые окружали меня еще совсем недавно! Успеть бы хоть в этом разобраться, подвести итоги, пока еще есть время, ведь неизвестно, что меня ждет. В памяти всплыло напутствие отца, его слова о высшем суде, сказанные удивительно вовремя. Я уцепился за это воспоминание, на миг замер, вдумчиво обкусывая ногти, и вновь закружил по камере.
Всю жизнь, с самого детства, я принимал как должное все то, чем одарила меня судьба. Я считал свое привилегированное положение в семье таким же естественным, как смену дня и ночи. Я существовал, чтобы получать, а весь мир - чтобы отдавать.
Вот теперь припомнились и недружелюбные взгляды соучеников в детстве, их упорное нежелание со мной водиться, постоянные ссоры, вызываемые моей бестактностью. Я плакал, обижался и не мог понять, что отпугивает от меня сверстников. На меня же просто невозможно сердиться, мне это столько раз твердили дома! И естественно, что мне, за мое обаяние и талант, простится то, чего не следует прощать другим. И болтливость, и грубость, и колкости в чей-то адрес, и навязчивое стремление блестнуть остроумием. А память, а знания, почерпнутые в книгах - Господь всемогущий, как же должны были ненавидеть меня друзья и знакомые за эту вечную страсть к цитированию и ссылки на авторитеты, за стремление поучать! Добро бы я действительно много и систематически изучил, но и этим не могу похвастаться - мои сведения, увы, обширны, но неглубоки.
А Саламанка! Если уж быть честным до конца, диплом достался мне фактически обманом. Я же не знал очень многого, потому что относился к учению легкомысленно, полагаясь на память, на интуицию, на случай, в конце концов. Я ведь был избранником судьбы, мне не могло не повезти! Ну вот и повезло...
И главное - я всю жизнь тщательно оберегал свой драгоценный покой от малейшего волнения, неблагополучия, старался игнорировать дурные мысли и дурные вести. Жизнь так прекрасна, ее так не хочется омрачать! Ты поэт, избранный, думай о своем. Отвернись, не замечай того, что происходит вокруг тебя - а отворачиваться приходилось нередко... Пять лет в католической Испании оказались серьезным испытанием для моих нервов. Раз меня пытались приобщить к сбору сведений о других студентах. К счастью, я повел себя так откровенно трусливо, что меня оставили в покое. Дважды я терял однокашников, и при схожих обстоятельствах. Недаром я так взвился, узнав о недавнем мадридском аутодафе. Мне было о чем вспомнить.
И наконец - мой недавний "подвиг". Чем было для меня это поведение - разговоры на скользкие темы с близкими, коллегами и учениками? Стремлением покончить со всем разом, спровоцировав собственный арест? Я ведь понимал, что делаю, и мог бы остановиться, если б захотел. И о семье своей помнил тоже. Но я предпочел пройти весь путь до конца - и когда, раскаявшись, давал равви Гуру то обещание, было уже слишком поздно. Может, я просто бросал вызов туда, наверх, хотел крикнуть : вот, посмотри, до чего ты довел меня! Так возмести же причиненный ущерб! Или хоть взгляни на меня, дай ответ!
И вот я получил ответ. Только рад ли я этому...

Глава двадцать первая. Я отличился.

... Да, что и говорить, "Сансет" - это вам не "Жемчужина".
С какой теплотой я вспоминал теперь ее тесный трюм, уставленный бочками, корзинами и ящиками, грубо залатанные пробоины в бортах, запах пряностей, смолы и рома! И пустых мешков для спанья сколько угодно. А может, дело было вовсе не в этом. Не врал же я, когда говорил Сью, что был железно уверен в Джеке - ничего плохого он мне не сделает. Даже за попытку бунта...
Впрочем, на условия содержания на "Сансете" грех было жаловаться - новенькая, еще не потускневшая металлическая решетка, чисто, аккуратно, охапка соломы в углу, кормят сносно, регулярно выводят по нужде... Даже руки свободны.
... - В кандалы его, сэр? - спросил один из моих конвоиров.
- Зачем? - спокойно ответил ему Беккет, при этом глядя почему-то мне в глаза, - это не Джек. Его и запирать-то, пожалуй, не стоит... Разве что для порядка. Кандалы еще надо заслужить...
Хотите верьте, хотите нет, но меня это уже не задело. А оказавшись в камере, я даже тихо рассмеялся, вызвав жалостливый взгляд того из солдат, что был помоложе. Можно подумать, томиться в неволе - мое призвание. Я лег на пол, закинул руки за голову. Завозился, сел, выбрал соломинку почище, зажал зубами, опять лег. Попытался восстановить в памяти недавний разговор. Когда же это было? С неделю назад. Темно, мертвый штиль, огни погашены...
- Не спишь, Сью?
- Нет. Подсаживайся.
- Да может, я не вовремя...
- Айзик, тебе говорили, что ты зануда?
- И неоднократно.
- Ну, спрашивай.
- О чем?
- Сам знаешь.
- Сью... почему он от меня бегает?
- Тоже сам знаешь. Ты ему надоел.
- Да. Знаю. Но ты сама говорила - сюда попадают те, кому это очень нужно. Да я, может, на "Жемчужине" оказался только ради него...
- Только?
- Да, - ответил я тихо. - Я же тогда не знал, что здесь будешь ты...
- Айзик...
- Тише. Я сам все прекрасно понимаю. Я хоть раз повел себя не так?
- Пока нет, - в ее голосе послышалась улыбка.
- И не собираюсь. Так о чем это я?
- Увы, опять о Джеке.
- Слушай, вот загадка. Команда его любит. Казалось бы, тиран, характер тяжелый, семь пятниц на неделе, чуть что взрывается...
- Как и ты.
- Мне можно. Я не капитан.
- Вот ты и ответил.
- Да. Он всегда был капитан. Прирожденный. Даже когда лишился корабля. И это его вечное "КАПИТАН Джек Воробей!" - это, в отличие от остального, не поза.
- Ну вот, ты сам все прекрасно понимаешь.
- Понимаю. Кроме одного. Чем я-то ему не угодил?
- Почему не угодил? Ведешь себя пока пристойно... Пьешь не больше остальных...
- Перестань! Я хотел с ним встретиться! Знаю, что хотел. Иначе бы то окно в стене не открылось.
- Да пойми же, он не обязан с тобой возиться. Ему что - делать больше нечего?
- Но поговорить хотя бы! Я что - много прошу?
- Поговорить? Или поплакаться в жилетку? У тебя же на лбу все написано, Айзик. Ты ищешь няньку. Прости. Он это чувствует, потому и избегает тебя. Ну, теперь я тебе ответила?
- Да. Ответила. Будь здорова.
- Айзик! Да подожди ты! Айзик...
Огни погашены. Мертвый штиль. Темно...
...Я рывком сел на полу. Спину ломило, в висках стучало. Я проспал так, наверное, несколько часов, и разбудил меня свет масляного фонаря, поднесенного к решетке. В замке загремел ключ.
- Проснулись, сэр? Выходите.
Молоденький конвоир. Стесняется обратиться на "ты", я его, наверное, вдвое старше. Или еще не научился шпынять пленных. И пришел один. Правильно, что меня опасаться, я ведь не Джек...
- Ну что такое? Куда посреди ночи? - я сделал вид, что еще толком не проснулся.
- Милорд вас требует. Вставайте же, мне попадет...
Дверь открыта. Свет фонаря, стоящего на полу. Солдатик, хмурый, тоже полусонный, в опущенной руке громоздкий пистолет, за поясом другой...
Это сделал не я. Мной кто-то водил, как марионеткой. Какой я ни слабый, но драться в детстве случалось. Удар в висок, ствол в моей руке, его сжатые пальцы не хотят выпускать казенное оружие... Ну давай! Ты же без сознания...
... Или мертв. Его хватка как будто ослабла. Я судорожно дернул еще раз и наконец вырвал свой трофей.
Лишившись опоры, он медленно сполз по стене. Смотреть на него я не рискнул - так и нашаривал искомое вслепую. Второй пистолет подался легко. Я сделал несколько шагов в темноту. Только не оборачиваться. Вперед!
Но мне все-таки пришлось вернуться - за фонарем.


Быть человеком порядочным стоит только ради самого себя : другим безразлично.

Сообщение отредактировал Айзик_Бромберг - Четверг, 10.07.2008, 00:45
 
Пираты Карибского Моря (ролевая) » Творчество в фэндоме » Айзик Бромберг » Посиди и подумай-3 (Продолжение)
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск:

Творческое сообщество "Русские файлы" :
Русские файлы. Forum Русские файлы. Fanfiction Русские файлы. RPG
Наши друзья:
All about....Orlando Bloom Movie Stars. Все о Кино Sean Bean Forum MagicWorld Агенство Imaginations Рол-агентство AGEнство Мир Юнион Rambler's Top100 Conquest for gold and power Горное Королевство ждет тебя! Graffiti Decorations(R) Studio (TM) Site Promoter Death Note 2: Last sin Gold Gardens

Форум Petz


~~~~~Copyright MyCorp © 2021 Конструктор сайтов - uCoz~~~~~